Joy Williams

Joy Williams was born in 1944 in Massachusetts, the daughter of a minister. She graduated from Marietta College and received a Masters Degree in Fine Arts at the University of Iowa in 1965.

She has taught at the University of Houston, University of Florida, University of Iowa, and the University of Arizona.

She is the acclaimed author of four novels and two collections of short stories and a collection of essays. Her first novel, State of Grace [1973], was a National Book Award nominee and brought Williams much popular and critical attention. She followed these with three more novels: The Changeling [1978], Breaking and Entering [1988] and The Quick and the Dead [2000]. Her most recent work is a collection of essays, Ill Nature: Rants and Reflections on Humanity and Other Animals [2001].

Her first collection of short stories, Taking Care [1982] established her as a powerful writer of short fiction. Richard Ford, writing in The Chicago Tribune, called the stories in this collection "finely made and perfectly matched [that] hold love up to us like a dark, fractured bauble that we should see, reflected and to our astonishment, what moments in our familiar lives it dominates." A second collection, Escapes, appeared in 1990. Reviewing Escapes in The New York Times, Michiko Kakutani said, "Ms. Williams demonstrates an intuitive ability to delineate the complexities of an individual character in a few brief pages, a gift for finding those significant moments that reveal the somber verities lurking beneath the flash and clamor of daily life."

Many of Williams' short stories and essays have appeared in the Best American collections and anthologies, and a short story published in Antaeus won a National Magazine Award. She is also the recipient of a Guggenheim Fellowship, a grant from the National Endowment of the Arts, and the Harold and Mildred Strauss Living Award from the American Academy of Arts & Letters.

Jurors for the 1999 Rea Award, Robert Coover, Susan Dodd, and John Edgar Wideman, said the following of her work:

"The stories of Joy Williams dissolve the lines between chaos and certainty in our daily lives. A single word or sentence, heartbreakingly familiar yet utterly unexpected, ushers us abruptly out of bounds, off-limits. Because her prose is precise and unyielding, because the possibilities her stories imagine - funny, nasty, subversive, enlightening, scary - are compelling alternatives to the usual spin we put on things, we are seduced, freed to examine the arbitrariness of the particular peace or unpeace we've negotiated with the world. But even as it makes us uncomfortable, Joy Williams' fiction renders more light, more life."

Джой УИЛЬЯМС

ГУРДЖИЕВ В СОЛНЕЧНОМ ШТАТЕ

С английского

Сергей Юрьенен

К

онца этому нет, думает Г. Он сидит за столиком кафетерия при катке во Флориде, наблюдая за детьми, которые катаются на роликовых коньках. На столе стружки картошки фри, присыпанные солью, рогалики, начиненные сыром, цыплята по-мексикански и стакан диетической кока-колы безо льда. Как странно, что занесло меня сюда, думает Г. Он бы не прочь обратно в Атлантиду, но слишком уж там много немцев. С этими их рвущимися слюнявыми псами, натренированными вынюхивать лекарства. Попытайся получить удовольствие от Флориды, приказывает он себе. Там, снаружи, апельсины, пеликаны, фермы, где разводят змей. И акульи зубы. Невозможно пройтись по пляжам Флориды без того, чтобы зуб акулы не попал тебе меж пальцев ног. Здесь, внутри, он чувствует себя очень хорошо, вдыхая кондиционированный воздух. На нем тяжелое пальто с каракулевым воротником и казацкая папаха. В кармане у него сорок семь роликов фотопленки. Мне надо все это проявить, думает Г. Тогда придет момент…

Сотня подростков с ясными голубыми глазами и красивыми коленями несется на огромной скорости по кругу. Подростки утомляют Г. Вопросы, вопросы, вопросы - думает Г. А благодатных ответов не требуется. Г. поглаживает большие свои усы. Вареная картошка умнее, чем сырая - размышляет он. Я мыслю.

Г. ощущает некоторую смуту. Он слишком много думал об индусах. Он бы снова отправился в Индию, но, веря в Вечное Сейчас, как ему и должно, он боится разбойников-душителей. Англичане покончили с ними, но это Г. не успокаивает. На севере Индии они удушали путешественников и бросали в колодцы. Убивали не всех. Были известные ограничения. Они не душили женщин, больных лепрой, слепых или калек, а также тех, кто был с коровой, точильщиков ножей, сапожников. Г. загибает пальцы. Ни к одному из этих разрядов он не относится. Он пожимает плечами. Лучше держаться подальше от Индии, думает он. Г. боится разбойников-душителей. Еще он боится грязи. Свои сны о грязи он бы не рассказал ни единой живой душе. Лучше сменить направление мыслей, решает Г.

Было время, когда Г. окружали мертвецы. Он привык к почитателям, говорившим: «Вокруг вас все люди кажутся мертвыми». Он привык к такого рода восхвалениям. Здесь никто ничего подобного ему не говорит. Никто, кажется, не обращает на него внимания.

Музыка давит на уши. Иногда начинается песня, которая немного медленней, но ничуть не тише, чем другие, и отроки танцуют под нее на своих роликовых коньках. Г. любит танцы. Он постукивает в такт ногой, покручивает ус. Темные воды диетической колы, заключенные в картонном стаканчике, покачиваются на столе. Я во Флориде - думает он. Он любит Флориду, холодный центр этого. Танцуй с апельсином, говорит он с воодушевлением. Охо-хо - думает он. Это сказал кто-то другой. Немецкий поэт. Эти немцы, они повсюду, думает он с раздражением. В Мексике, там они на пирамидах, в бассейнах, на рынках, покупая оловянные светильники. В Париже они в Лувре, применяя теории Фрейда к Леонардо да Винчи, стоя перед «Святым семейством», кричат: «Я вижу ястреба, видите ястреба?» Они даже на Ривьере, где едят форель. Г. должен признать, однако, что они делают прекрасные машины. Эти «БМВ» - думает он с внезапным удовольствием. Хорошо бы, если б он мог утопить где-нибудь свою дурацкую машину и обзавестись «Ягуаром». Танцуй с апельсином - вспоминает он со смущением. Он краснеет, но этого никто бы не заметил.

Кэтрин Мэнсфилд подходит к этому столу и садится, как всегда, унылая. Сигарету он ей не предлагает. Может быть, она еще не проснулась, кто знает. Нет необходимости ее обижать. Он улыбается. Это прекрасно, не правда ли, быть молодым, говорит он, показывая на конькобежцев, просто, чтобы поболтать. Кэтрин Мэнсфилд смотрит на него с ужасом. Когда же спадет с нее мрачность? вздыхает Г. Он наклоняется к ней. Невозможность есть знак истины - свистяще шепчет он. То, что может быть выражено, не может быть истинным. Сколько раз я должен вам это повторять? «Я была писателем», - говорит Кэтрин Мэнсфилд с достоинством. Она уходит.

Г. страстно мечтает о стаканчике кальвадоса из бутыли, которых в количестве двадцати семи он нашел под смесью извести, песка и мелкорубленой соломы, когда в своем погребе копал яму для хранения моркови. Боже, какой должно быть аромат! У этой диетической колы вкус чего-то ненастоящего. Ему бы хотелось стаканчик кальвадоса, а еще один из этих больших ковров, которые разбойники-душители стали делать после того, как были прощены. Они изменили свою жизнь. Были душителями, стали ткать ковры. Ах, Г. всегда хотелось иметь один из тех ковров! Какой групповой портрет!

Дети летают кругами, словно дервиши. Сошли с ума ребята. Г. смотрит на них, поглощенный, пристальный. Челюсть ему начинает сводить. Он закуривает сигарету, затягивается, кашляет, зевает, смеется. Иисус никогда не смеялся. Бедный парень - думает Г. Мальчик в шелковых шортах, в рубашке, покрытой загадочными буквами, на черных роликовых коньках с огромными зелеными колесами несется к стене и врезается в нее. Г. смеется. Это чувство мне знакомо, думает он. То дерево под Фонтенбло не сдвинулось ни на сантиметр. Осторожно, кричит он мальчику, смеясь. Или станешь, как я, куском живого мяса в чистой постели. Его просят удалиться.

Г. идет по пляжу. Вступить в океан, вот что мне нужно, думает он. Но это только залив. Мексиканский. Он вбирает это все в себя. Я во Флориде - думает он. Его большая бритая башка блестит на солнце. Он приближается к воде, пробует ее правой ногой. Она прохладная, вода. Я не достаточно спонтанен, начинает беспокоиться Г. Мне бы сейчас вбежать прямо в воду, броситься в волну, вернуться с ней. Или, может, я должен просто покататься на доске, где мелко. Под пальто на нем красные шорты, не такие красные, как в Нантуки, но по цвету близкие к нантукским. Когда бабушка Г. умирала, она ему сказала: «Никогда не делай в жизни то, что делают другие». На смертном одре, последние слова, представьте? Сказать такое ребенку.

Г. сидит на берегу. Это январь. Г. в январе родился. Смеркается. Охо-хо, думает Г. Издали по пляжу приближается экипаж, который тащит старая лощадь, управляемая пьяным кучером. Что-то очень знакомое, думает Г. Следуя за этой сценой, темные его глаза сверкают. Все именно так. Кучер - невежа и растрепа, лошадь запущена и еле тащится, коляску давно пора чинить. Точное и всеобъемлющее воплощение самой любимой из моих метафор - в восторге восклицает Г. Сюда! Экипаж останавливается перед Г. Никоим образом Г. не намерен садиться в эту коляску. Непринужденно он наклоняется и подбирает кусочек коралла, и пускает вдаль по воде. Плип плип плип плипплипплип - такой получается звук. С руганью кучер погоняет лошадь дальше. Лошадь ни с места. Кучер слезает с коляски и начинает бить лошадь, ударяя ее в шею, пиная под ребра. Внезапно из зарослей прибрежной травы выбегает германец и останавливает жестокую руку кучера. Это Ницше. Фридрих Ницше! Обхватывает руками голову лошади и мгновенно сходит с ума. Он полностью безумен, двух мнений быть не может. Его забирают, лепечущего, в продавленную коляску. Г. смотрит вслед, пораженный, но потом вспоминает, что на дворе январь. А лоб мыслителя красив, это приходится признать. На темнеющем берегу Г. вновь один. Совсем один. Но ничего не потеряно. Ничего.

_____